С.К. Носов, внук Г.И. Носова

Портрет на стене

На меня очень сильное впечатление произвел рассказ отца, этого я больше не встречал ни в каких воспоминаниях, о том, как дед, когда прокатывали броневой лист на блюминге, стоял у пульта с пистолетом в кармане. Вообще он оружия не носил. А тут… Если бы все закончилось неудачей, он готов был застрелиться, потому что понимал, что такое вывести из строя блюминг во время войны. Тевосян же сказал ему: «Вы принимаете решение, вы за него и отвечаете». С другой стороны, он как патриот понимал, что когда немцы наступают, нужно как можно быстрее выпустить броню. Если бы он не рисковал, дождался эвакуированного стана и быстро наладил его работу, его бы за это никто не осудил. Но в том-то и был весь дед – если есть малейшая возможность решить задачу быстрее, лучше, он шел на риск. Только так: у пульта – с решимостью и пистолетом. В кармане. При этом он не был авантюристом. За его решениями всегда стоял точный инженерный расчет. Но я представляю себе, какой психологический удар он получил, когда сломался мотор блюминга, сколько адреналина вбрасывалось в его кровь вообще во все эти годы войны. Я не знал, конечно, деда, но, по-моему, он всегда работал в экстремальной ситуации.

Кстати, по моему личному убеждению, именно при деде начала складываться та самая магнитогорская школа, которой славится комбинат до сих пор. Потом что так, как работают магнитогорцы, не работает ни одно предприятие страны. Как взяли тот сумасшедший ритм, так и работают, причем без принуждения.

А что касается ответственности за коллектив, за своих подчиненных, то есть такой известный случай. Когда произошла авария в мартеновском цехе, упал ковш и погибли люди, органы налетели и стали брать людей – начальника цеха и других. Григорий Иванович отстоял их, сказав: «Если вам надо взять кого-то, то берите меня. Это мои подчиненные, и я за них отвечаю. А если меня не берете, то и их оставьте, я сам с ними разберусь». Насколько я знаю, он многих отстоял тогда. У него было такое право.

Я, когда был пацаном, смотрел на портрет деда на стене в квартире, и думал, что ему лет шестьдесят – мне он казался довольно пожилым. Потом, когда стал взрослее, стал чуть больше соображать, узнал, что он умер, когда ему было всего неполных сорок шесть лет.