Моя жизнь не состоялась, если бы не мои корни, бабушки, дедушки, мой самый лучший на свете человек – муж, дети, внуки.

В 1928 году Анатолия Львовича (отца) как молодого пропагандиста отправили в Москву, в Академию коммунистического воспитания имени Надежды Крупской. В это же время в эту же академию на библиотечный факультет была направлена на учебу и моя мама, Мария Михайловна. Тогда поступали в вузы не по конкурсу, а по направлению. Принимали детей только рабоче-крестьянского происхождения. Здесь мои родители и встретились.

В 1931 году, в последний год их учебы, в роддоме Хамовников на свет появилась я. Назвали меня, естественно, в честь Надежды Константиновны Крупской.

В 1934 году отца арестовали. Сделано это было по анонимке, в которой утверждалось, что отец в лекциях не так трактует тезис Ленина о победе революции в отдельно взятой стране. Позже его освободили, но лишили партбилета, диплома, права работать по специальности, жить в больших городах.

Однажды в библиотеку пришли люди в штатском и при читателях и работниках библиотеки стали орать, не стесняясь в выражениях, на маму за то. Что скрыла арест мужа. Ее арестовали, мы остались вдвоем с бабушкой. Помню смутно, как нам разрешили свидание с мамой. Помню, что она плакала за барьером, нас к ней не пускали. Маму потом выпустили. Тогда был еще не кровавый 1937 год, еще не всех расстреливали, но люди лишались дипломов и партбилетов. Мама много работала, но как человек без специального образования. Это значит, нищенская зарплата. И папа, и мама должны были начинать жизнь заново.

Когда объявили о начале войны, мы – ребята во дворе – очень обрадовались. Ведь впереди приключения! Но очень скоро поняли, что война – дело серьезное.

Нашу семью с другими семьями в ночь на 16 октября 1941 года погрузили в теплушку. Эвакуация. С каждой стороны вагона по два маленьких окошечка сверху. Внутри по бокам вагона устроили нары в два яруса. Нам достались места на нижних нарах. В центре железная печка-буржуйка, обложенная кирпичами. Как мы были благодарны тем, кто заранее побеспокоился о нас – эвакуированных. Если бы нас не вывезли, то точно нас бы не было на свете. Уже утром в поселке хозяйничали фашисты. Началась наша военная дорога, которая тянулась полтора месяца.

Детей заставили выучить номер вагона – 499350, потому что это был единственный адрес. Если бы кто-то отстал от поезда, не запомнив номер вагона, тот мог потерять родных навсегда. Однажды мы долго стояли рядом с неубранным полем, на котором остались бурты (кучи) сахарной свеклы. Женщины натаскали в вагон этой свеклы. Она нас спасла от голода во время пути. Ее пекли в печке. Вкус этой сладкой свеклы до сих пор помню.

Все станции и полустанки были разрушены. Однажды наш состав долго стоял у одной из бывших станций. Мы с сестрой успели набегаться и присели на какую-то толстую короткую трубу. И вдруг видим, как мама на нас смотрит с ужасом. Оказывается, мы сидим на неразорвавшейся бомбе. К счастью, она и под нами не разорвалась. Видно, какой-то ангел нас хранил.

В Карагандинском поселке была школа, маленькая, одноэтажная. Я пошла в третий класс, Клара – в первый. В классе дети ссыльных, эвакуированных, самых разных национальностей: Немцы, корейцы, украинцы, в 1944 году в поселок прислали высланных в Кавказа чеченцев. Мама их устраивала по баракам, учила топить печки углем. Осенью 1945 года нас, школьников, принимали в комсомол. Райком комсомола был в городе. Принимали торжественно. Из райкома мы долго шли домой, а я все боялась потерять значок.

Можно сказать, что я поступила в тот же институт, что и моя мама, потому что он «родился» из того библиотечного факультета академии, где училась мама. И даже однажды профессор Григорьев спросил, не моя ли мама у него училась в академии.

В институте была стрелковая секция. Парней, искалеченных войной, в другие институты не принимали. Что парни умели? Стрелять. И нас, девчонок учили тому же. У меня не было никаких легкоатлетических данных, зато было терпение и зрение. За институтом был примитивный тир. Стреляли из малокалиберных винтовок. Главным учителем был Володя Бонцлер, инвалид войны, с покалеченной ногой, красавец и весельчак.

Создание семьи тоже оказалось связано со стрелковым спортом. Было это так. В Свердловске проводились окружные военные соревнования. В группе спортсменов должна быть женщина-стрелок. Это могла быть военнослужащая или родственница военнослужащих. В воинской части, что была напротив пединститута, таковой не оказалось. В нашем тире было несколько девчат-стрелков, но все они были хорошо известны. А я – новичок.

Вот и обратились ко мне. На соревнованиях я стреляла плохо. Помню, лежу в снегу, винтовка тяжелая, незнакомая, боевая, которую я раньше в руках не держала. Хотя на меня и надели ватник, чтобы смягчить отдачу, но у меня на правом плече был синяк. Но зато нашему отряду не поставили «баранку». Ехали обратно в Челябинск в переполненном вагоне. Рядом оказался молодой сержант, который уговаривал меня в библиотеке. Он выступал как легкоатлет. В разговоре с ним поняла, что мы говорим на одном языке. Потом узнала, что меня на соревнованиях выдали за его жену. Вот ирония судьбы! Игорь стал часто бывать у нас в библиотеке. После демобилизации вернулся к себе в Свердловск, писал мне такие хорошие письма. Нас тянуло друг к другу. Для меня самое главное в человеке – надежность и взаимопонимание. В Игоре они точно были. 12 марта 1955 года в старом загсе Центрального района (недалеко от площади Павших революционеров) наш брак утвердили. А вечером свадьба в читальном зале библиотеки. Она была похожа на студенческую. Посуда от людей из соседнего дома, основное блюдо – винегрет. Ни свадебных лимузинов, ни белого платья у невесты, ни приличного костюма у жениха. Но было весело. Почему-то наша первая брачная ночь прошла на газетных подшивках. Тогда как-то не говорили о планировании семьи. Раз женились, жди ребенка. Мы и ждали.

30 ноября я весь вечер у Августы Ивановны Бобылевой (сотрудница библиотеки) шила на ее ножной машине распашонки, пеленки (ничего купить было нельзя). Еле добралась до дома. А ночью я была уже в роддоме на Тимирязева. 1 декабря в 12.20 появился наш Сережка. Игорь заранее смастерил детскую кроватку. Комната встретила нас идеальной чистотой.

Игорь после вечерней школы поступил в политехнический институт на вечернее отделение и работал на ЧТЗ. В эти времена я впервые серьезно приревновала Игоря. Сказала, что готова развестись. Игорь мне раз и навсегда сказал, что если я его выгоню, в дверь, то он влезет в окно. Он рос без отца, знает, что это такое. А вскоре у нас родилась дочь Ирина. Мои родители переехали к нам. Потом уже и внуки пошли и правнуки.

Недавно прочитала фразу Виктора Гюго: «Величайшее в жизни счастье – это уверенность в том, что нас любят, любят за то, что мы такие, какие мы есть, или несмотря на то, какие мы есть». Такое счастье у меня было. К сожалению, я это не всегда ценила.